Дмитрий Соколов:





Сказки деревни Ворон

 

 


(2003)

 

 

 

Добро пожаловать!

Наша деревня пока мало была знаменита, а почему? А потому же, что и многие прочие чудесные места на этом свете, не говоря уже о том. Кто сюда попадет и «врубится» – тот остается здесь жить, телом или сердцем, а потому от него уже назад толком вестей не дождешься.

В сущности, то же самое произошло с самим Вороном в древних сказках о всемирном потопе. Ут-напишти – в вавилонском эпосе о Гильгамеше – или Ной в Библии, если знаете, из своего ковчега, который плавал по бескрайнему океану потопа, высылали разных птиц, чтобы те нашли землю. В вавилонском варианте ласточка и голубь суши не нашли и вернулись, а ворон нашел и потому не вернулся. В библейском описании ворон также не вернулся, а вот голубь вернулся и даже принес ветвь оливы, за что заслужил благословение Ноя. Хотя это кажется немного странным, потому что возвратившись, голубь же не мог рассказать Ною, в какой стороне и как далеко находится земля. Тут вот именно речь идёт о двух разных путях жизни, эта метафора, на самом деле, идёт очень далеко.

Как бы то ни было, Ворон – это именно тот, кто НАШЁЛ и не вернулся. А что он нашёл? – спросите вы. Это, конечно, ни в сказке сказать, ни пером описать. Но намекнуть я попробую.

 

Сказка про разинутую варежку (о том, как наша деревня образовалась)

 

Жил-был один древний богатырь Ванька не то Банька, совершенно неизвестно где и откуда, да только однажды выехал он, как и полагается, на подвиги. И вот он ехал, ехал и в определенный критический момент подъехал к камню, на котором было написано (как и полагается), что будет, если налево поедешь, если направо и так далее. Честно говоря, наша местная история не сохранила, что же именно было написано на том камне. Но догадаться тоже не сложно. В переводе на современный конкретный язык надпись, я полагаю, гласила:

Что бы там ни было написано, Ванька не то Банька призадумался у камня так крепко, что слез с коня и развел костер. Потом проспал там ночь. Потом опять думал, ничего не придумал, остался подумать еще на день... И, короче говоря, остался жить у этого камня. Хотя думать не переставал. И остальных, кто туда подъезжал, приглашал остаться, как в сказке про варежку.

И вот постепенно образовалась целая деревня – на развилке, на распутье, у точки выбора. Хотя такое это оказалось прочное место, что все дороги дальше совсем заросли. Остался только один подъездной путь, остальные всё полудикие тропы.

Кстати, где стоит этот камень? А в аккурат у въезда в деревню, где ж еще. Всё и по сей день видно – и камень стоит громадный, и сам Ванька то ли Банька, окаменевший в профиль. Наш национальный герой, Банька-Баинька.

***

Так что он нашел, этот Ворон, этот богатырь? Нет, ну никак это невозможно объяснить. Это, ребята, Дао. Хотя какое к черту Дао... Ну, значит, не Дао. Не Дао и не Нето. А вот то Оно, которое посреди...

Ну ладно, это трудная материя. Но что еще несомненно находится в Вороне, прямо аж в воздухе витает – это живая мифология. Здесь «истории», с одной стороны, навалом, там тавры, тут генуэзцы, но одновременно очень чувствуется, что «время óно» здесь совсем не кончилось, а вот оно, прямо сейчас. Может  быть, это вообще касается всего Крыма и объясняется частично тем, что здесь нет супер-коренных народов, которые могли бы сказать: это наша земля, здесь живут наши предки с незапамятных времен. В Крыму все очень ощутимо пришельцы, весь Крым – перекресток, только его не проходят, а приходят сюда и живут. Кусочки чуть ли не всех евразийских народов тогда или тогда называли Крым своей родиной – и тюрки, и славяне, и персы, и готы (германцы), и генуэзцы (итальянцы), и греки, и евреи, и те, что с кавказских гор, и те, что с Великой Степи... Но никто не может «застолбить» эту землю, начало всех, кто здесь живет, очень ощутимо рядом, считанные поколения.

Самые наши коренные на сегодня крымские татары в очень обозримо недавнем прошлом сформиро­вались  в  результате  ассимиляции  мигрировавших  в  Крым  кочевых тюркоязычных племен – хазаров, печенегов, половцев, татаро-монголов, приходивших в степной Крым  из северочер­номорских степей, и издревле живших здесь крымских осед­лых жителей горных и прибрежных частей  полуострова – тавров, киммерийцев, скифов и сарматов  (учтите, это совершенно неродственные между собой народы, ваще совсем разные). Проще говоря, если ближе к сказке, во времена Крымского ханства работала система типа «Советский Союз»: для жизни было удобнее называться «кърым татарлар» и ходить в мечеть и тем, чьи родители были половцами, и тем, чьи – греками и так далее, чтобы через несколько поколений слиться в «безнациональное сообщество нового типа». Просто все стали «татарами», как недавно все становились «советскими людьми» (или хотя бы «русскими»), только ханство дольше просуществовало, чем Совок, и свою «национальную программу» таки типа выполнило.

Совершенно фантастические смеси – это и есть наша самая обычная реальность. Новый Год у нас празднуют всем селом в мечети. О христианской церкви ратуют в основном евреи.

А вот вам еще «историческая» сказка про нашу деревню: когда после войны на место изгнанных татар сюда присылали переселенцев из разных русских деревень, то, говорят, курские привезли с собой камни. Зачем? – капусту квасить (придавливать). А кругом – каменные горы...

Так что всё у нас на глазах образуется, вся наша история, вечно новая. И уж тем паче – мифология.

Она у нас живая. Нам не надо доискиваться про «образ Ворона» у эскимосов или викингов, у нас свой над долиной летает и каркает, и очень ощутимо вмешивается в нашу жизнь. Ворон – магическое место. Не надо быть духовидцем или шаманом, чтобы это чувствовать.

Доказательство – маленький их кусочек – нижеследующие сказки.

 

 

Как Ворон родился из золотого яйца, которое снес Ветер у рябого Кура, Мастера-с-Бантом

На подсчете в сельсовете

На хватило два яйца.

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца...

Жил-был в нашей деревне рябой Кур, крепкий парень болгарского происхождения. Был он, как говорится, мастером на все руки, в особенности на левую и правую. В молодости, как когда-то знаменитый Левша, Кур работал ювелиром где-то очень далеко, не то в Одессе, не то в Англии, и дал ему тамошний суперкрутой заказчик, то ли по кличке, то ли по званию Король, за работу на шею какой-то специальный расшитый золотом бант. Кур приехал в родную деревню, обновил бабушкину мастерскую и повесил гордую вывеску «Мастер-с-Бантом на все руки», а посередине нарисовал свое сверло с победитовым наконечником, на нем королевский бант, а справа и слева – свои мозолистые руки.

Стали его в деревне иногда звать Мастер Бант, не усматривая в этом, кстати, никакого дурного фонетического намека. У нас народ клички любит, чтобы поярче.

Любил рябой Кур выпить и любил слегка при этом побезобразничать. Скажем, в голом виде перед девками пошастать и причендалами потрясти. Он был, кстати, очень милый, улыбчивый и добрый, так что никто его не боялся, особенно девки.

И вот, значит, дело было в начале зимы. А надо сказать, что в нашей деревне в конце лета собирают виноград, осенью делают из него вино – в каждом дворе свое – а уж когда выпадет снег и вино созреет, и делать к тому же становится нечего – тут-то все и начинают пить. А пить в это время весело, выпил – и по хрумкому снегу побежал в клуб или в другую хату...

Так вот, в начале зимы, в конце декабря, выпил как-то рябой Кур молодого вина, крепко захмелел и пошел гулять по деревне. Уже была ночь, почти ночь, самое время одним спать, а другим прогуливаться. Смотрит – идут по дороге две девки, самые красивые в деревне, пожалуй. Он им хочет что-нибудь сказать, позаигрывать, а рот его или горло – лыка не вяжет. Он им мычит что-то ласковое, что-то вроде «Чебурашки вы мои лохматые, ушки торчат!» – но они проходят мимо, никак на героя не реагируя. Тогда Кур снимает штаны – любимый свой фокус – и начинает прыгать и кувыркаться вокруг девок по сугробам. Они хохочут: «Отморозил ведь всё, смотреть не на что!», а он прыгает перед ними, гордо поднимает рукой член и говорит: «Мал, да золот!» (это он, наверное, что-то вроде «Мал золотник, да дорог!» имел в виду, но слова его плохо слушались). Девки хохочут: «Кто золотой? Этот, что ли?», а он говорит, с милой своей улыбкой: «Золотой – и летучий!» Те похохотали, да и утопали побыстрее мимо.

А рябого Кура взяло вдохновение. Видя, что скопившейся в нем энергии нет адекватного выхода (если честно, девок у нас в деревне, во-первых, очень мало, а во-вторых, Мастер-Бант не умел к ним как следует подкатывать), он отправился в мастерскую, зажег там печку и всю ночь что-то делал. А что он делал – догадаться нетрудно. Он смастерил здоровенный летучий член, который еще и весь позолотил. Что-то вроде дирижабля, только под ним не корзина для летчика, а два золоченых же круглых яйца, привязаны знаменитым бантом. И вот к утру, когда все это было готово, вылезает Кур из своей мастерской и начинает надувать свое творение горячим воздухом своих несбывшихся желаний. Много, видать, в нем всего скопилось! И когда надул, прямо аж красный весь стал, а член аж рвется с привязи в небо! – вскочил Кур на него сверху, отвязал веревку и взмыл в небо над деревней!

Уже было утро, выгоняли коров, так что все его разом увидели. Летит рябой Кур над деревней, такой гордый эксгибиционист, какого свет не видел. Конечно, красиво получилось. Все смотрят, кричат всякую чушь, хотя ему ничего не слышно. И тут поднимается сильный ветер, так часто бывает утром недалеко от моря. Особенно сильный ветер, резкий какой-то, и начинает хватать Кура за золотые яйца. Потому что он дирижаблем своим еще как-то правит, а яйца под ним просто болтаются, ветру на развлечение. Воздушный корабль теряет управление. И, может, кончилась бы вся эта история плачевно для пылкого героя, но тут развязался у него пресловутый бант. И оба яйца были снесены ветром в одну секунду! А Кур на своем члене через пару минут мягко спланировал в сугроб около клуба, всей деревне на потеху и уважение.

А золотые яйца понес ветер в открытое море... далеко-далеко! Упали они наконец где-то в волны, и из одного из них – раз! – вылупился ворон. Еще совсем маленький вороненок, с разинутым клювом больше хвоста. Вылупился среди холодных волн и порывистого ветра, в декабре, черт знает как зародившийся в эту жаркую ночь, самую длинную в году.

 

***

 

Как Ворон спасся от холода в одном интересном месте и отпраздновал день своего рождения маленькой вьюгой

Я на улице росла,

меня курица снесла!

Новорожденный вороненок оказался, конечно, в не очень приятном месте. Может, если бы он был пингвином, его бы больше устроило холодное море со студеным ветром вперемешку. Это просто был кошмар, такая колыбелька! Мокрый вороненок стал срочно приспосабливаться к миру, в который попал. Поскольку вокруг не было никого,  кроме моря и ветра, Ворон обратился к ветру:

— Уважаемый ветер!!!

Тот ответил ему:

— Что, малявка?

— Уважаемый ветер! – повторил Ворон. – Мне, право, неудобно, что вы все время меня толкаете перед собой! Я думаю, не пристало мне двигаться впереди вас! Может, вы пересадите меня в более подобающее место?

И ветер, не говоря ни слова (потому что он все время дул), засунул вороненка к себе в задницу.

Это стало его второй колыбелькой, или, скажем, гнездом. Не очень чистым и светлым...

Но теплым!

А еще там оказалось множество интереснейших вещей. Перышки, бусинки, палочки, обрывки и обломки всего чего угодно. И Ворон копался во всем этом богатстве всё время, пока ветер нёсся над морем. И любовь к подобному барахлу, кстати, потом сохранилась на всю его жизнь.

Но, посидев и поковырявшись в этом своем гнезде эдак с полчаса, он вдруг одумался и возмутился:

— Какого черта! Я родился, а в мире полная тишина и безразличие!

И он клюнул ветер, который его нёс, в задницу с такой силой, что ветер понесся как оголтелый! Но Ворону этого показалось мало. Он продолжал клевать и клевать свой воздушный корабль, да так, что тот закрутился, и, наподобие безумного коня, стал соверщать безумные прыжки и выпады во все стороны. И надо же было так случиться (то есть, похоже, так и надо было, чтоб случилось!), что ветер пролетал в это время как раз над нашей деревней. Буря началась – мое почтение! Стали падать высокие тополя, улетать крыши из шифера, ломаться заборы между добрыми соседями. Ветер снес с гор столько снега, что деревня быстро оказалась погребенной чуть не под самые крыши. А Ворон продолжал наяривать, выкрикивая:

— Даешь революцию! Оттяг по полной программе! Нет места хлипким на земле! Полнейший кррра-а-ах!

Последнюю фразу он так сладко проорал, что аж высунулся наружу — и выпал из ветреной задницы своего спасителя в сугроб посреди деревни. Освобожденный ветер тут же умчался, вьюга утихла. Стало даже чуть-чуть видно через снежную дымку Солнце.

— Ай-ай-ай, – сказал Ворон. – Какой бардак и холод. Надо согреться.

Он принял вид маленького придурковатого мальчика, постучался в ближайший дом и сказал:

— Извините, пустите маленького погреться. Совсем озяб крошка.

Его, конечно, пустили. Но это уже другая история.

 

***

Али-баба и его труба или про то, как Ворон стал чёрным

Я нашёл себе жену

На Крымском полуострове...

Сиськи есть и писька есть –

Слава тебе, Господи!

Али-баба раньше милицанером был, за правду и за бабки. Ни того, ни другого не нашел он в этом мире и возлюбил справедливость. За справедливость он боролся долго и страстно. Кого он победил, так это жену. Она была изнана за то, что где-то на стороне назвала его «козлом». Осталось радио. По полночи он слушал передачи про то, как по всему миру кого-то обижают, потом спал допоздна и целый день ходил, держась за сердце от переполнявшей его любви к справедливости. Но на земном уровне, на уровне холодной постели это всё не очень его удовлетворяло. Пока он не увидел её.

Она лежала на дворе, светлая и малозаметная для постороннего глаза. Она была чуть меньше его ростом, зато гораздо гармоничнее в формах. Он поднял её на руки и понёс в дом. Там аккуратно отмыл от листьев и грязи. И тихо-тихо, нежно-нежно вставил ей внутрь спираль. К вечеру она была готова согреть его постель. Когда он лег с ней, он познал счастье. Отныне они были неразлучны.

Она потребляла всего 70 ватт в час, эта тонкая нихромовая спиралька внутри асбестовой трубы. Больше пятидесяти градусов труба не нагревалась. Она дала ему всё, что может дать одинокому стареющему мужчине простая нетребовательная самка. Он перестал топить печку зимою. Стал спать уже совсем до вечера. Стал гораздо меньше слушать радио, а погружался вместо этого в мир грёз, которые она на него навевала. Перестал так уж постоянно держаться за сердце, а вместо этого, улыбаясь, одёргивал штаны.

К вот этому-то Али и попал свежевылупившийся крошка Ворон, когда захотел согреться. Али, не очень любезный и совсем не разговорчивый, положил Воронёнка спать на пол, а сам лёг в постель со своей трубой. Ворону было не сильно уютно, зато очень интересно – особенно из-за трубы. Наутро он как бы ушёл, погулял по оживленной деревне (все обсуждали вчерашнюю бурю и торопились восстанавливать заборы), а когда Али-баба тоже вышел куда-то, Ворон забрался в его дом через форточку. Там Ворон забрался в волшебную трубу, чтобы поисследовать её нутро. Внутри была только тонкая спираль, как всегда, подключенная к розетке. Она тихонько гудела и пованивала. Ворону спиралька страшно понравилась. Она была горячей и блестящей.

Ворон тут же решил построить себе гнездо, такое же теплое и уютное, как труба Али. Естественно, для этого надо было стянуть спиральку. Ворон схватился за неё клювом, и началась борьба не на жизнь, а на смерть. Из глаз его полетели электрические искры. Ни спиралька, ни Ворон не сдавались. Сквозь Ворона прокатывались волны электрического тока. Температура в трубе выросла до страшной величины. Запахло паленым пером, одним из самых вкусных запахов в мире.

И наконец – Ворон вырвал спиральку!

Весь черный, обугленный и наэлектризованный он вылетел из окна и немедля полетел на ближайшую скалу, и сразу же принялся строить себе гнездо. Уложив спираль в кружок, он укрепил вокруг неё ветки. Когда гнездо было готово, он торжественно сел в него и стал ждать подогрева...

И через несколько часов окончательно замерз.

Эта сволочь не грела!

Конечно, обидно, что так вот получилось. Хотя со временем Ворон понял, что нихромовая спиралька, положенная в основу гнезда, замечательно держит форму, обеспечивая гибкость и прочность.

Так что Ворон с тех пор всегда строит гнёзда на нихромовой проволоке.

И с того дня он – как есть кромешно чёрный.

Да, а вот Али-баба страшно расстроился. Опять, блин, такая вот несправедливость. Правда, он не сразу это обнаружил, а только когда проспал с любимой еще целую ночь. Предательство и холодность своей родной трубы простить он не мог. Как и прежняя жена, она была изгнана, попросту выкинута на двор.

Что интересно, с Али после этого произошли явные перемены. Я так понимаю, его холод вырвал из спячки. Он оказался без дров посреди зимы и волей-неволей отправился в лес. Поработал пилой, потаскал бревна, разогрелся. Когда привёз дрова в деревню, его увидела соседка Марина, пожаловалась на холод в доме. Он тогда и ей принёс дрова... а потом остался у неё ночевать. Вот и славно!

Стал он к Марине похаживать, плюс дровосекством подрабатывать.

Жалко, Марина потом из деревни уехала, а он, познав женщину как грелку нового типа, стал на них падок. Теперь живёт в деревне, по-прежнему одинокий, работает (даже и на машину уже заработал), потихоньку охотится на баб. Везёт ему, правда, редко. Кличут его теперь поэтому не Али-баба, а Али-бабубы.

              

***

 

Как Ворон впервые объявился перед жителями деревни в полноцветном широкоформатном виде

К нам приехал массовик

с во-от таким затейником!

Дело было летом, дело было в жару. Люди работали на виноградниках. Виноградники идут, если кто не знает, по долине среди гор, по ту и по другую сторону речки. Около речки идет дорога.

Ну вот, дело было летом, в очень сильную жару. Ну, да, об этом я уже говорил. Было очень жарко. А в виноградниках работали люди – по одну сторону речки первая бригада совхоза, а по другую сторону – вторая. И всем было скучно, а до вечера еще было далеко.

И вдруг по дороге послышалось тарахтение. У нас машины редко ездят, обычно знакомые, так что все сразу повернули головы, чтобы посмотреть, кто там едет. Ехал довольно раздолбанный пожилой москвиченок. Но незнакомый. Все увидели, как он промчался до поворота и исчез. Вот так, ничего особенного.

Как раз приближалось время обеда. Бригады сошлись у тополя, что над речкой, вытащили запасы, легли на траву и принялись лениво наслаждаться.

— Что то за москвич проехал только что? – начала разговор старая Кувра из первой бригады.

— Белый что ли? – поддержала разговор пожилая Лявра из второй.

— Белый! – фыркнула Кувра. – ты глаза бы протерла! Красный!

— Красный? – опешила Лявра. – в глазах у тебя от жары красный! Он же только один ехал – белый!

— Что ж ты брешешь как собака, - присоединился к беседе Пипик, маленький такой алкаш из первой же бригады. – Ты ж, Лявра, белое от красненького должна бы отличать!

— Белое от красного я не хуже твоего отличаю! Я в дегустационном зале работала! Это тебе все равно что пить, пьянь дурная! Москвич был белый!

Тут вся первая бригада, включая бригадира, хором наехала на Лярву, что москвич был красный. После чего (то есть во время чего) вторая бригада наехала на первую, что москвич был белый. Все, главное, настолько были уверены в своей правоте, что взвинтились в две минуты, а уже через пять минут началась драка. Уже не из-за цвета москвича, конечно, а из-за припомненных обид и прочих разногласий. Может, так жара всех придурила. Драка получилась большая и знатная, как на мужской, так и на женской половине. Потом кого-то совсем сильно долбанули, и кто-то побежал в деревню за помощью. Скоро приехали милиционер и совхозное начальство. Все отправились разбираться в деревню, где на площади перед автобусной остановкой скоро собрались все-все-все. Может, какие совсем старые бабки или какие-то совсем умные дядьки не вышли на эту грандиозную разборку, но это вряд ли, у нас таких, в общем-то, нету.

И вот тут началась совсем феерия, когда те, что из первой бригады, принялись рассказывать про красный москвич, а те, что из второй, - про белый. Что тут началось! А еще родственники вступились за своих! А начальство – оно ж тоже все родственники! Короче, посреди деревни началось реальное грандиозное побоище, свалка, ругань, брань и зверский лай собак.

В разгар этого дела по дороге к нам подъехала машина. Лихо тормознула у самых людей и задудела на полную мощь.

Из машины, москвича, покрашенного наполовину в белый, наполовину в красный цвет, вылез элегантный такой незнакомец с длинным носом и провозгласил:

— Здравствуйте, дорогие жители деревни! Это я, Ворон, ваш покровитель! Хотел с вами познакомиться! Себя показать, на вас посмотреть!

Наступила полная тишина. Ворон улыбнулся и произнес:

— Извините, что так получилось! Больше не ссорьтесь!

Потом Ворон начал быстро исчезать, но еще один раз появился и добавил:

— На всякий случай: опасайтесь москвичей! Пока! – и тогда уже исчез полностью.

Люди кинулись к машине, а она стояла без колес и мотора. Потом уже, на следующий день, тракторист Кокардыч брал ее на буксир и оттаскивал в сторону – и хохотал, ржал без умолку, не мог удержаться, даже шум трактора перекрывал. Может, правда, это трактор тоже вместе с ним ржал, это может быть, это бывает.

 

***

 

Как жадная фельдшерица продала Ворону свою дочку

 

Хороша у нас деревня,

Да болота тописты...

Раз Ворон, кружа над нашим селом, увидал симпатичную девицу. Посмотрел на нее в профиль, пролетел пару раз над макушкой, и понял: «Хочу!». А был он бабник, конечно, еще тот. Тут же обернулся он молодым заезжим студентом с рюкзаком и гитарой (а дело было в начале мая, когда много подобной шушеры шляется по окрестным горам) и спустился в деревню.

Подошел он к дому, где жила девица, покрутился, а потом постучал в дверь и попросился на ночлег. Дверь ему открыла хозяйка дома, фельдшерица Тамара, баба злая и жадная. Попросила она с него за ночевку на полу пятьдесят рублей, что в наших краях, если кто не знает, является суммой хамски и ненормально большой. Но что деньги для Ворона, охваченного страстью! Играй, гормон! Денег у него, правда, не было, не употреблял, зато всяких блестящих побрякушек и украшений – сколько угодно. Вытащил он из кармана и предложил фельдшерице жемчужные бусы на серебряной цепочке и золотое колечко с черным блестящим гагатом – всё как настоящее. У нее глаза разбежались в разные стороны, а она виду не подает, ведет с гостем любезную беседу и нашаривает свои прыткие глазища во всех углах. Ворон, это заметив, быстро подсунул ей круглые стекляшки из бус, матовые и какие-то тусклые, и баба их вдела вместо глаз, так ловко, что гость вроде бы даже ничего и не заметил. Да и домашние – муж и дочка – вроде бы тоже.

Так что Ворон устроился на ночлег в их доме, тут же вытащил гитару и весь вечер сладкозвучно пел романсы, надеясь очаровать дочку. Но очаровал гораздо больше маму, у которой глаза притухли, зато уши подросли. Прелестная дочка (ее звали Настя) слушала Ворона плохо, и рано ушла спать. Ворон от злости спел совсем неподходящую – зато свою любимую – песню про то, как «Черный ворон переехал мою маленькую жизнь», родители расчувствовались. Никто из них не удивился, когда Ворон остался у них и на следующий день, и потом.

Девице Насте Ворон с его длинным носом и горящими глазами показался просто страшным, она с ним старалась не встречаться. Тогда Ворон по старинной моде – а отступать он и не собирался – повел атаку на родителей. С папой он разгадывал все кроссворды, поражая того своей эрудицией, и в длинных лекциях о сельском хозяйстве превозносил прекрасные свойства и превосходство птичьего помета над любым прочим. Маму он очаровал втройне, когда описал ей тридцать три способа кражи совхозного винограда, продажи просроченных лекарств и дачи маленьких, но таких нужных взяток любому начальству и ревизиям. У фельдшерицы от речей Ворона текла слюна и туманились глаза, которые и так были не очень ясные. Она была готова и рада, чтобы нежданный гость жил у них сколько захочет. Все его попытки приставать к дочке она не замечала. Папа иногда замечал, но ему в этой семье говорить запрещалось, жена ему когда-то язык подрезала, так что Ворон продолжал жить в фельшерском пункте на казенных харчах (как-то они так оформили) и беситься от любовного жара.

Долго ли, коротко ли, но понял Ворон, что просто так Настю соблазнить он не сможет, то ли она была такая тормознутая, то ли слабоумная, но на чары его она не отвечала, а на любовные щипки шипела и отбивалась. Тогда Ворон поставил вопрос ребром, попросив фельдшерицу выдать Настю за него замуж. Жадная Тамара была готова, но только если Ворон дал бы им за Настю очень ценные подарки, да не просто подарки, а чтобы обеспечил ей с мужем богатую жизнь до конца их дней. Тут Ворон призадумался, потому что нельзя же вечно просто подворовывать, и схватить могут, да и доходы невелики. А потом придумал, и решил он дать за невесту взаправду царский подарок.

Ворон полетел на волшебный родник и принес фельдшерице две бутылочки – живой и мертвой воды.

Подарив их Тамаре, Ворон стал объяснять, что теперь она сможет стать величайшим врачом на Земле.

Но Тамаре совсем не хотелось лечить людей. Ее интересовало, за сколько и как она сможет эту воду продавать. К тому же она, со своими тусклыми стеклянными глазами, никак не могла увидеть разницу между двумя бутылочками и все время их путала.

Не долго думая, фельшерица просто смешала две жидкости в одной бутылке.

Неизвестно, кого первого она попробовала лечить этой полу-живой-полу-мертвой водой (наверное, бессловесного мужа, которого в семье ласково называли «Пациент»), только известно, что эта жидкость страшно прославилась среди окружающих людей. Эта полу-живая-полу-мертвая вода вначале живила человека, а потом мертвила. Чтобы ожить, он снова покупал бутылку...

Эту воду стали называть «водка», и в фельдшерский пункт потекли толпы местных дураков. Тамара, увидев, что подарок Ворона и вправду приносит много денег, согласилась отдать за него дочку. Свадьбу особо не играли, а просто взял Ворон свою невесту и утащил к себе в горы.

И пока он поднимался, человеческий облик с него постепенно слетал, а птичий появлялся. Когда они поднялись к его гнезду на вершине, Ворон стал настоящей птицей и набросился на свою невесту, чтобы наконец насладиться ее прелестями.

Девушка Настя, прожив с Вороном медовый месяц, так и не смирилась со своей судьбой. Все время, каждый вечер она просила мужа: «Отпусти меня домой!» Но он не отпускал ее, и она все больше тоже превращалась в птицу, по породе хищную, но маленькую и серенькую. По вечерам она сидела, раскачиваясь, в гнезде, и повторяла: «Пусти! Пусти!» Ворон, в конце концов, где-то через месяц, охладев к своей дурноватой жене, сказал ей, чтобы она убиралась, куда захочет. И Настя полетела вниз... Она была теперь уже совсем птицей, и в деревне с ней ничего не изменилось. В горе она села на ветку тополя у дома родителей и завела свою единственную песню: «Пусти! Пусти!»

Так она и сидела на этой ветке день за днем, месяц за месяцем, маленькая совка-сычик. Её настырные крики вечером и ночью никого особо не трогали, разве что пугали и гнали местных алкашей в фельдшерский пункт к Тамаре за странным лекарством от тоски, полуживой-полумёртвой водою...

 

***

 

День исполнения желаний

  

В трудные времена своего младенчества Ворон питался людскими фантазиями. Может, в другой деревне на такой диете можно сдохнуть, но не у нас! У нас на таких харчах, если правильно их использовать, можно заматереть и притолстеть и перетолстеть  за одну неделю! Что Ворон и сделал.

Тем более, что дело было зимой. А какой у нас зимний национальный спорт? Ходить друг к другу в гости и расписывать как будем жить летом, «в сезон». И так всё складывается – ёлки-моталки! Новички верят, так варежки раскрывают, что, как говорится, ворона может залететь.

Наелся Ворон всем этим делом до отвала. И решил, когда уже больше не лезло, устроить людям подарок-праздник. Что ему стоит? Без лишних объявлений, прямо посреди зимы, настал день исполнения желаний.

Учтите, пожалуйста, что описать это невозможно – ведь Ворон устроил день исполнения желаний ВСЕХ И КАЖДОГО! Никто не в силах рассказать, что творилось в этот день в деревне, потому что одновременно творилось неимоверно сколько в каждом дворе и доме. Никто всего просто не видел! Я хоть и попробую рассказать, но учтите – это так, скетчи-лавочки.

Во-первых, половина народа проснулась не в своих постелях. Рябой Кур, например, проснулся у толстой девицы Матуси, а та нисколько не удивилась, повернулась к нему голой толстой попой и прижала к жаркой стенке, печному щитку. От жара с двух сторон рябой Кур потерял сознание и вторично проснулся уже посреди своего нового имения, летом, на тропинке между гранатовой рощей и полем высоченной марихуаны.

По этому полю мчался бык Осмиян на огромном навороченном мотоцикле, голый, потный, весь облепленный конопляной пыльцой. Он лихо тормознул возле Кура, захохотал, сказал: «Поздравляю! Начался сбор гашиша!», соскубал с себя и с защитного стекла комок пыльцы, сунул в ладонь Кура и опять заржал так, что отозвались кони неподалеку. Рябой Кур повернул голову – сзади, за садом, располагались конюшни. Верно-верно, так он и строил свое хозяйство.

Молодец Федор проснулся в полоном охотничьем одеянии с огромным луком, ни дать ни взять – стрелец Федот. Мигом он вышел на охоту, причем отправился не в лес, а в центр деревни, к фельдшерскому пункту, где на тополе еще сидел и с ночи кричал тоскливо сычик. Рраз! – Федор выпустил стрелу, сычик упал и оборотился девицей Настей. Подхватил он ее на руки и унес домой ради срочного построения новой семьи.

Кругом, понятно, цвели и плодоносили немыслимые сады, не разобрать где чьи. Среди них и по всем улицам ходили москвичи, малоодетые и очень довольные, с лицами довольно глупыми, а некоторые и без них. Все они, даже в купальниках, имели огромные оттопыривающиеся карманы с деньгами, и всё время ими сорили, то на лавочке оставляли, то в окошки забрасывали. Многие из наших ходили за ними и денежки подбирали.

Открылся новый магазин сэконд-хэнда под названием «Рука Господа». Там всё стоило три копейки, расцветки были ярче тропических попугаев, а на выходе к покупателю вытягивалась огромная рука, пожимала его собственную и исчезала.

У фельдшерицы перед домом стояла очередь – это народ пришел вырывать золотые зубы. Она аж устала, пока целый день всех обслуживала.

У Кувры и Лявры все соседи передохли. Они вышли на улицу, сели пить чай у огромного самовара, хихикают, беседуют. Огороды у них такие – как шахматы, ровненько, чистенько.

Али-бабубы тоже повезло, но мы из скромности не будем этого описывать. Бабы были все как новые, жаркие и доставались ему только по справедливости.

Сам Ворон оборудовал прямо около деревни краны с живой и мертвой водой, постоянно текущими. Однако не подписал, конечно, где какая.

Деревня выросла раз в десять из-за неимоверного количества новых домов, сараев, трех кафе, десяти баров, кузницы, пятидесяти мастерских, церкви, мечети, школы (которая немедленно взорвалась), публичного дома (который немедленно был закрыт и на глазах погрузился в землю, в подполье), загонов для страусов, бассейнов для крокодилов, теплиц и так далее, всего не упомнить. А посреди деревни, весь сияющий под куполом, был торжественно открыт – ТЕЛЕФОН-АВТОМАТ!

Козы и коровы свободно ходили по всем садам и огородам, их немедленно выгоняли, и они так же немедленно находили новые дырки в заборах.

Ах да – заборов понастроили – мама моя! Каменных, бетонных, из сверхустойчивых сплавов со сверхскользким покрытием, и все по три метра, и все на три метра дальше от прежних границ.

Один испанский замок образовался. Бык Осмиян тут же украл с него шпиль. Вообще в этот день он наворовал столько, что уже не помещалось в бабушкином доме, и его пришлось перестроить. После чего, мечтами и грёзами окружающих односельчан, у Осмияна встали поперек горла алюминиемые котлы, в заднем проходе загорелась бензопила, а прочие, менее изобретательные бывшие хозяева разных полезных вещей надавали ему по морде до ее полного посинения и выгнали его из деревни. Он исчез в бескрайних конопляных полях, которые, как раньше виноградники, тянулись до моря, а там переходили в подводные конопляные джунгли.

  _________ 

У какого-нибудь волшебника-фрайера на этом бы всё и кончилось. То есть проснулись бы все на следущее утро – зима, скука и ни хрена. А вот у Ворона как-то так получилось, что все основные события этого дня и на самом деле исполнились. Ну, не в один день. Но поди ж ты – так всё постепенно и оказалось. Более или менее.